Размышления о книге К. С. Льюиса «Расторжение брака» (Диалог 1)

Одним из любимых мной христианских писателей является Клайв Стейплз Льюис. Данной статьей я начинаю серию размышлений о его произведениях.

Название «Расторжение брака» совершенно не связано с юридическим термином, обозначающим развод. Аллегорически оно описывает окончательное отделение добра от зла, Неба от Ада. Почему Льюис выбрал такое название?

Льюис начинает свою книгу с отсылки к Уильяму Блейку, который в своей знаменитой The Marriage of Heaven and Hell говорил о «браке Неба и Ада». Льюис переворачивает эту формулу: если Блейк воображает их соединёнными, то Льюис пишет об их разводе. За этой литературной игрой скрывается главный вопрос всей книги: могут ли Небо и Ад действительно сосуществовать внутри одного человека?

У Льюиса Ад — это не столько место, куда человека отправляют в качестве наказания, сколько состояние, в котором человек всё дальше замыкается в самом себе. Серый город его книги бесконечен, но при этом постепенно становится пустым: люди удаляются друг от друга, потому что не перестают спорить, обвинять, требовать, обижаться и защищать собственное «я». Небо, напротив, оказывается пространством предельной реальности — настолько реальной, что призракам больно ступать по его траве.

Своей книгой он прямо заявляет: никакого «брака» между добром и злом быть не может, между ними существует непреодолимая грань и должен произойти окончательный, «великий развод» «Great Divorce» (название произведения в оригинале). В этом смысле книга Льюиса оказывается не столько рассказом о загробной жизни, сколько исследованием человеческого сердца. Потому что каждый призрак, приехавший из Серого города, приносит с собой не просто прошлое. Он приносит  свои привычки, обиды, претензии, страхи, гордость, желания и ту картину мира, в которой именно он остаётся главным действующим лицом.

Первая сцена, один из самых сильных диалогов «Расторжения брака» начинается почти буднично. Рассказчик видит, как за высоким призраком идет сияющий дух. И вдруг этот дух обращается к нему — узнаёт его. Перед нами встречаются не просто два человека из общего прошлого. Встречаются две души, находящиеся по разные стороны той вечной реальности, о которой Льюис пишет всю книгу. Призрак сразу узнаёт Лема, человека, который когда-то работал на него. Но это не приносит ему радости. Первое чувство, которое в нем возникает, — глубокое религиозное и этическое возмущение.

И дальше начинается удивительная, «нравственная арифметика». Призрак перечисляет всё, что, по его мнению, должно свидетельствовать в его пользу перед Богом: он честно работал, платил за то, что хотел получить, не просил чужого, выполнял свои обязанности. Он не считает себя безупречным — напротив, предусмотрительно признаёт, что недостатки у него были, «как у всех». Но главное он уже определил: он человек порядочный. И именно это определение становится его главной духовной защитой.

Ему совершенно непонятно, как человек, совершивший смертный грех (убийство), может находиться среди сияющих праведников, а он — нет. В этом есть почти детская, а на самом деле — падшая человеческая логика: если существует справедливость, то каждому должно быть выдано то, что он заслужил. Хорошему — хорошее, плохому — плохое. Если я всю жизнь был приличным обывателем, а другой пролил кровь, то почему он оказался у Бога, а я — нет? Но Льюис постепенно показывает, что корень проблемы лежит гораздо глубже. Призрак приехал в Небесные пределы не для того, чтобы узнать правду о себе и преобразиться. Он приехал со своей собственной системой правосудия, в центре которой находится эгоцентрическое слово «я», «мне». Мне положено. Мне должны. У меня такие же права. Я своего требую.

Призрак без конца апеллирует к справедливости, но под этой маской обнаруживается не любовь к истине, а скрытое идолопоклонство, чрезвычайно сильная привязанность к собственному «эго», к идеализированному образу самого себя. Ему жизненно необходимо остаться человеком, который прав. И поэтому библейские слова о милости звучат для него как личное оскорбление.

Дилемма Права и Дара

Лем предлагает ему не награду за заслуги и не восстановление его «земных прав». Он предлагает ему то, чего гордый человек боится больше всего: попросить. «Попроси милости». Здесь проходит первая настоящая метафизическая граница между двумя героями. Призрак мыслит в категориях Закона и Права, Лем — в категориях Евангелия и Дара Бога. Один спрашивает: «Что мне причитается?», другой уже знает: «Мне по грехам моим не причитается ничего, всё вокруг — милость Господня».

Но еще удивительнее то, что сияющий дух не говорит это из позиции духовного превосходства. Напротив, он первым совершает христианское исповедание греха и признаёт собственную вину. Да, он убил Джека. Однако, по его словам, это было лишь видимым следствием. Гораздо страшнее оказался тайный грех: то, что годами происходило внутри него по отношению к самому призраку. Годами он ненавидел его в своем сердце, мысленно распинал и уничтожал. Убийство произошло в один момент; ненависть длилась годами.

И вот здесь Льюис совершает поразительный христианский переворот. Мы, зараженные духом этого мира, ожидаем, что сейчас Лем начнет оправдываться или обвинять своего бывшего хозяина (ведь тот действительно был жестким эгоистом и делал жизнь подчиненных невыносимой). Но Лем выбирает путь покаяния. Он признаёт собственное зло и приходит к человеку, которого ненавидел, именно для того, чтобы попросить у него прощения и служить ему.

Не потому, что тот этого заслуживает. И не потому, что Лем обязан доказать системе свою «исправленность». А потому, что его собственная жизнь теперь строится вокруг главной христианской заповеди — выйти из кокона собственного «я» навстречу Богу и ближнему.

Иллюзия «частной жизни»

И тогда становится понятна одна из самых загадочных и глубоких фраз этого разговора: «Частных дел нет». Призрак отчаянно хочет оставить за собой право на «частную жизнь». Его отношения с женой, детьми, работниками — это, по его мнению, его личная территория, куда Бог и окружающие не имеют права заглядывать. Но для Льюиса человек как образ и подобие Триединого Бога никогда не бывает автономен. Мы существуем только в отношениях. Мы оставляем неизгладимые духовные следы в других людях — часто тогда, когда сами давно забыли о своих поступках. Невозможно построить образ «порядочного человека», вычеркнув из него тех, кому рядом с нами было больно.

Призрак защищает не просто свое прошлое — он защищает свое право на слепоту. Право не видеть картину своей жизни целиком. А сияющий дух предлагает ему именно это: прозреть. Увидеть не чужую вину, а свою. И главная трагедия сцены заключается в том, что Небо не отвергает призрака. Лем приходит к нему не как прокурор или судья. Он приходит как посланник Христа, готовый взять его за руку и разделить с ним долгий, трудный путь очищения — туда, к сияющим вершинам. Но для этого призраку нужно бросить свой самый тяжелый багаж — свое «право на собственную правоту».

Когда право быть правым становится препятствием

В этом диалоге Льюис сталкивает не просто двух людей с разными судьбами. Он сталкивает два совершенно разных отношения человека к собственной жизни. Призрак смотрит на свою жизнь как на дело, которое необходимо представить к рассмотрению. У него есть аргументы, претензии, объяснения и, главное, ощущение собственной правоты. Он готов признать отдельные недостатки, но не готов отказаться от главного — от убеждения, что в целом он имеет право считаться хорошим человеком и потому вправе требовать соответствующего отношения к себе.

Лем говорит из совершенно другой точки. Он не защищает себя. Он признаёт свою вину и понимает, что не может войти в Небо, предъявив Богу список своих заслуг. Более того, он готов вернуться к тому человеку, которого когда-то ненавидел, попросить прощения и служить ему. И здесь становится особенно важной мысль о том, что Благодать нельзя получить как вознаграждение за хорошее поведение. Пока человек говорит: «Мне положено», он остаётся внутри собственной системы расчётов. Но Благодать начинается там, где появляется другое слово: «Дай мне» — не как требование, а как просьба. Призрак хочет сохранить за собой право на собственную правоту. Лем отказывается даже от права на оправдание себя. И именно поэтому один не может сделать первый шаг в траву, ведущую к горам, а другой уже идёт по ней.

Возможно, самое страшное препятствие между человеком и Богом — неосознание собственной греховности, а уверенность в собственной праведности. Грех можно принести к Богу. Его можно назвать, оплакать, исповедать и оставить. Но пока человек защищает самого себя, пока ему важнее доказать: «Я был прав», — он не способен принять то, что даётся только как Дар. Поэтому слова призрака «Мне чужого не нужно, своего требую» оказываются гораздо глубже, чем обычная реплика обиженного человека. В них заключена целая духовная позиция: я хочу получить от Бога то, что считаю заслуженным, и не хочу зависеть от милости.